Сейчас многие бывшие офицеры и прапорщики кривят душой, когда говорят, что не знали ничего о войне в Афганистане в начальный период, мол, туда ввели наши войска. Потом оказалось — и для усмирения тогдашнего руководителя Амина и его свиты. С этого и началась долгая, в девять с лишним лет, бойня, в которой погибли более пятнадцати тысяч человек.

«Евгений Онегин» в Афганистане

Впрочем, это была официальная цифра безвозвратных потерь, на самом деле, по некоторым данным, они раза в четыре выше. К примеру, начальник штаба первой эскадрильи 50-го отдельного смешанного авиационного полка ОСАП), расквартированного в Кабуле, майор Штробль, девизом которого было: надо организму дать встряску — хоть один день не пить, еще в 1988 году сказал перед строем:

— Вы хоть без надобности не суйте голову под пули, и так уж набито больше шестидесяти тысяч человек.

— Товарищ майор, а в Союзе говорят, что погибших в Афганистане пятнадцать тысяч.

— У них там своя арифметика, а у меня своя, — и майор потряс над головой записной книжкой: мол, вот здесь.

А вообще, каждый день можно было видеть на аэродроме «Черный тюльпан» — самолет Ан-12, в который заносили цинковые гробы. Их помещалось, если в рядок, — двадцать. Каждый был подписан от руки — Иванов, Петров, Сидоров.

Потом люки захлопывались, самолет выруливал на старт и уходил в набор высоты, увозя, как потом пелось в песне, на родину героев. С гибели друзей начинался Афганистан для каждого из нас. А еще с заполнения документов, в которых мы писали, кому и куда в случае смерти отправить останки и вещи. Это уж потом была служба с боевыми дежурствами, вылетами днем и ночью, ремонтом самолета прямо в полете.

Но рассказать я хочу о птицах, ведь они прямая нам, летному составу, родня, тоже были там и как-то нас в чем-то поддерживали, может быть, даже спасали.

Личный состав 50-го ОСАП размещался в модулях — деревянно-щитовых постройках, которые складывались при первом же прямом попадании снаряда. Окопы начинали усиленно рыть только при сильных обстрелах по принципу, как писять, так и место искать. Однажды «духи», афганские сопротивленцы, интенсивно стреляли. Грохот стоял невообразимый. Мы ходили, лежали на земле с открытыми ртами, чтобы барабанные перепонки не лопнули. И вдруг среди всего этого грохота запел петушок. Да-да. Тот самый, который в определенные часы кричит где-нибудь в саратовской деревне. Откуда в Афгане-то? Самец был молодым с неокрепшим голосом, а скорее всего сорвал его до скрипа, стараясь перекричать взрывы. Комэск первой эскадрильи подполковник Подоксенов сказал:

— О, Евгений Онегин!

— Странная у тебя ассоциация, — возразил замполит эскадрильи. — Это почему он Евгений Онегин?

— Почему? По старому чапану! Так он же пел хриплым пропитым голосом:

«Паду ли я, дрючком пропертый,

Чи мимо прошпындярит вин».

— Если тебя не смутит, то это Ленский: «паду ли я стрелой пронзенный», и не пропитым голосом, а голосом Сергея Лемешева — чистым, сильным, потрясающим тенором. А про дрючок спел какой-нибудь пьяный хохол.

— Мать твою за ногу, это ты где же такой интеллект накопил?

— Где, где! В Караганде!

А между тем вновь нареченный Евгением Онегиным, разгребая горячую кучу земли лапками, спел еще что-то такое, вроде «ко-ко-ко», и куры со всех ног побежали на этот зов.

Видать, нашел что-то вкусное, приглашал отобедать.

Птицам был построен домик над землею, между модулей в теньке, в который вела лесенка. Они там по ночам прятались от мощного афганца (ветер) и пыли, которую он нес. В хорошую погоду паслись на лужайке, где росла чахлая верблюжья колючка. Мы опасались, как бы они ядовитых фаланг не наклевались — отрава жуткая. Но Бог миловал. Пернатые не снисходили до этого вида живности, им хватало того, что носили мы из летной столовой.

А привезли курочек и петушка, оказывается, из-под Москвы. По первости они не могли сообразить что к чему.

Получасовая разница Кабула с Москвой вышибала птиц из нормального распорядка, они не понимали, почему так: время есть, а они еще не спали. Мы бежали мимо них на очередной вылет, автомат бил стволом ниже спины, и думалось нам: «Вот у кого жизнь: клюй себе червячков и ни о чем не думай».

Мы возвращались обычно под утро, петушок с курами еще спали. По крайней мере, нам так казалось. Ан нет! «Евгений Онегин» высовывал голову из домика и ворчал по-птичьи беззлобно: дескать, какого хрена середь ночи тут ходите? А ну живо спать! Да мы были не против сна, но через час надо было завтракать, а потом снова лететь.

Головы наши были похожи на морскую мину, на которой каждый волосок чувствителен и болел, а в глаза будто песку насыпали.

Война страшна не тем, что тебя могут убить, а недосыпанием. Вот уж, правда, мука смертная, когда не спишь несколько суток подряд.

Певец спасает от обстрела

А вот петушок «Евгений Онегин», в отличие от нас, по всей видимости, высыпался хорошо. По утрам бывал бодр, свеж и задирист. Попробуй подойди к его курочкам, враз образумит. Обычно он говорил «ко-ко» и вел свой гарем позагорать в пыли. «Евгений Онегин» разгребал ее, ложился на бочок, купался, зовя кур сделать то же самое. Они слушались его.

А нам предстояло лететь на ретрансляцию. Мы, раздетые до плавок, но с автоматом на груди и в подвисной системе парашюта, садились в горячий самолет (не дай Бог дотронуться оголенным участком тела до металлических частей — ожог обеспечен), и летели к местам боев. Там задача экипажа Ан-26 была простой — передавать сведения, поступившие от одного наземного подразделения другому. Роты, батальоны иногда разделяли хребты высотой до пяти километров и выше. Понятное дело, пехотная радиостанция не могла обеспечить взаимодействие войск. Вот так шесть часов провисишь в воздухе, пообедаешь, а потом еще столько же. Мы безропотно «защищали родину» на чужой земле, утюжа ее бомбами и снарядами. Замполиты говорили, что если мы уйдем отсюда, то придут американцы и будут нам, Советскому Союзу, угрожать с юга своими ракетами... В модуль идем еле-еле — потные, грязные и молим об одном, чтобы еще работала баня.

«Евгений Онегин» тем временем демонстрировал курочкам, как надо прогонять пса по имени Дружок, который слонялся от безделья по гарнизону, заглядывал во все двери, в том числе к пернатым. Они подымали жуткий переполох: мол, куда ты прешь! Тут могут быть неодетые. И вообще, по адату в Афганистане мужскому полу на женскую половину дома путь заказан.

Странное дело, «ко-ко» «Евгения Онегина» в иные моменты было другим. И куры прятались. Мы стали прислушиваться к петушку. Получается, он кричал так перед обстрелами. Ну откуда этой глупой птичке известно, что где-то за горою моджахед достал из хурджина (мешка) переносной миномет и сейчас выпулит один за другим десять снарядов, потом скроется в зеленке — зарослях кустов? Тем не менее петушок ни разу не ошибся.

И 13 ноября 1988 года он предупреждал об опасности. Кто услышал, тот спасся. А вообще, тогда убило тринадцать человек одним снарядом и ранило тридцать четыре. Мина попала прямо в модуль.

«Евгений Онегин» при каждом взрыве подскакивал, потому что ему под ноги сыпалось крошево из камушков и осколков. Потом вообще взлетел на крышу домика и оттуда наблюдал жуткую правду войны — как мы носили убитых, раненых в санчасть. А потом курили возле модулей и молчали. К нам присоединился пес Дружок, по его волосатой морде текли слезы. «Евгений Онегин» смотрел на него сверху круглым глазом и его удивленное «ко-ко» говорило о том, что он не одобряет несдержанность собаки.

Иногда приходило в голову: защита родины, с чего она начинается? Скорее всего с семьи, как у нашего петушка. Он дрался за каждую свою курочку, оберегал покой каждой из них, когда кто-то из офицеров, принявший лишку на грудь, пытался нарушить птичье жизненное пространство. И если у «Евгения Онегина» была локальная задача — выжить со своим семейством, то у нас она была глобальная: победить моджахедов. Не великая война, не отечественная, но та, где убивали, потому что пули были не резиновые, и снаряды рвали в клочья наши сердца. Мы не победили, но и ушли из Афганистана непобежденными.

Вскоре после нас туда вошли американцы, но и они погрязли в войне. Однажды по телевизору показали, что у них тоже в гарнизонах есть свои животные и птицы. Человеческое сердце греют они и радуют. Это спасало порой от того, чтобы не сойти в иные моменты с ума.

«Евгения Онегина» постигла трагедия. Перед самым выводом наших войск из Афганистана кто-то из офицеров темной ночью тайно поотрывал головы птицам и сварил бульон. И не подавился. А многие офицеры смотрели на этого человека с тревогой... Да, мне хотелось бы завершить эту историю оптимистично, но увы, на войне пессимизма больше.

Говорят, убитые хотят, чтобы их помнили. За период участия Советского Союза в афганской войне с 1979 по 1989 годы погибли около 60 военнослужащих из Хабаровска. В городе сегодня проживают более тысячи участников боевых действий в Афганистане. А сколько их еще в чеченской поучаствовало и в других войнах, погибло, ранено?

Однако жизнь продолжается. И когда слышишь, как петухи поют побудку, все же не о войне думаешь, а о мире.

Валентин НИКИТИН